3 июня 2026 года
В список бизнес-омбудсмена должны войти не «лондонские сидельцы», а сидельцы СИЗО, уверен глава РСПП Александр Шохин. Об этом сообщает Российский союз промышленников и предпринимателей со ссылкой на РБК.
О реформе УК, будущем изъятии активов, условиях возвращения иностранцев в Россию и новом договоре бизнеса и власти – в интервью РБК.
— Кремль объявил, что вы станете новым уполномоченным по правам предпринимателей после реформы этого института. От чего и от кого сейчас нужно защищать бизнес?
— Часто приходится слышать от представителей бизнеса — и крупного, и среднего, и малого: «главное, чтобы не мешали, мы сами справимся со всеми задачами». Если говорить серьезно, больше всего бизнес сейчас волнуют неустойчивая геополитика, неопределенность, которая из геополитического пространства переходит на внутреннее экономическое пространство. Очень трудно предсказать и курс национальной валюты, и цены на нефть, от которых зависит бюджет, и ключевую ставку. Каждое заседание совета директоров Банка России бизнес ждет не только с надеждой, но и тревогой. Но, безусловно, есть темы, которые напрямую связаны с положением компаний в этой сложной среде. Здесь многое зависит от взаимодействия с властью. С одной стороны, власть поддерживает бизнес, в том числе через нормативно-регуляторную базу, которая действительно улучшается. Опросы, которые мы проводим почти 20 лет, показывают, что наши респонденты, члены РСПП, оценивают как позитивные те сдвиги, которые за это время произошли. Например, если в 2008 году две трети компаний считали, что государство относится к бизнесу как к кошельку, как к источнику решения бюджетных и иных проблем, то сейчас таких, по крайней мере до последнего времени, было в разы меньше, порядка 12%.
В последнее время политика в области налогов, фискальная политика несколько ухудшает эти оценки, поскольку государство пополняя бюджет повышает налоговое бремя. Бизнес с пониманием относится к тому, что надо обеспечивать расходы бюджета на социальные нужды, на оборону, безопасность и так далее. Но в то же время очевидно, что бизнес ждет некоего не то чтобы «размена», но встречных мер по созданию более благоприятного делового климата и в большей предсказуемости экономической политики, и в защите прав собственности в том числе. Если говорить о защите прав и законных интересов предпринимательского сообщества, это, прежде всего, принцип равенства сторон гражданского, хозяйственного и делового оборота. Государство не должно иметь в гражданско-правовых сделках каких-то преимуществ по сравнению с юридическими лицами и гражданами. Именно поэтому мы так долго боролись за то, чтобы в Гражданский кодекс была внесена поправка, которая более определенным образом распространяет на приватизационные сделки сроки исковой давности, пресекательные сроки исковой давности, которые характерны для хозяйственных сделок. То, что, несмотря на жаркие дебаты, на этой неделе Дума в трех чтениях приняла этот закон, и думаю, что скоро он будет одобрен Советом Федерации и подписан президентом — это действительно шаг в правильном направлении.
Сейчас одна из задач, поставленная Президентом — создание модернизированного института уполномоченного по защите прав предпринимателей. Мы прорабатываем схему, при которой два инструмента — один, прописанный в законе об уполномоченном, с одной стороны, и второй, созданный по решению Президента — платформа по работе с обращениями предпринимателей («Забизнес.РФ»), — будут объединены в единый механизм. Президент одобрил саму модель, что институт становится не государственным органом, а институтом государственно-частного партнерства. Мы считаем, что укрепить этот институт можно, в том числе за счет Наблюдательного совета, в котором потребуется расширить представительство ряда структур, от деятельности которых зависит самочувствие бизнеса. Правительство, которое сейчас присутствует как учредитель через министерство экономического развития в наблюдательном совете АНО «Платформа для работы с обращениями предпринимателей», тоже могло бы повысить статус своего участия, после назначения Андрея Белоусова министром обороны в наблюдательном совете «Платформы» появилась вакансия для вице-премьера.
Я думаю, что мы достаточно быстро сможем все это сделать. Но надо для начала изменить закон. В законе прописано, что уполномоченный с его аппаратом — это государственный орган. Надо эту строчку изъять и прописать, что это будет не государственный орган, а государственно-общественный институт, в котором бизнес и власть будут соучредителями.
При принятии решений по согласованию региональных уполномоченных мы пропускали предварительно этот вопрос через фильтр наблюдательного совета. Сейчас это персональное согласование с федеральным уполномоченным.
— В своем ответе вы, по существу, затронули вопрос правил игры, определяющих взаимодействие бизнеса и власти. На ваш взгляд, возможен ли некий новый «общественный договор» между бизнесом и государством?
Общественный договор — это не формальный документ, под которым подписалась власть и бизнес. Общественный договор — это совокупные правила игры, институты, которые регулируют в том числе взаимодействие бизнеса и власти. Таких институтов создано много, и мы, как бизнес-сообщество, будем их укреплять.
Институт уполномоченного — важный, но не единственный и, может быть, даже не самый главный в этом слиянии. Например, механизм участия бизнеса в обсуждении проектов нормативных актов — законов, постановлений правительства, приказов министерств и ведомств — через оценку регулирующего воздействия был создан более 15 лет назад. Это важный элемент публичного отстаивания интересов бизнеса — не теневое лоббирование, а действительно прозрачная технология оценки проектов и актов. Правда, оценка регулирующего воздействия пока не «докручена» до конца, до принятия законопроектов во втором чтении. Когда в первом чтении вносится законопроект, процедура оценки регулирующего воздействия применяется в полной мере. Поправки ко второму чтению, к сожалению, не всегда можем вовремя увидеть. Депутаты Госдумы суверенны, в том числе они в зале пленарных заседаний могут вносить и раздавать свои поправки. Хотелось бы здесь не на основе жестких регулирующих норм, а, может быть, каких-то добровольно принятых Думой процедурных механизмов, создать механизм публичного обсуждения.
Хотя иногда публичное обсуждение может и затянуть принятие хороших законов. К примеру, поправки в Гражданский кодекс о сроках исковой давности по приватизационным сделкам были приняты сразу во втором и третьем чтениях. Представители «большой четверки» сидели в правительственной ложе. Мы увидели таблицы поправок, внесенных депутатами КПРФ — если бы они долго обсуждались, то шансов принятия закона до выборов не было бы.
Понятно, что мы не вправе рассчитывать, что наше мнение будет на 100% учтено. Поиск компромиссов необходим. Права вето у нас ни на какие решения нет. Поэтому для нас очень важно не измерять «среднюю температуру по больнице», а самим, как бизнес-объединениям, чувствовать, как бизнес переживает сложные времена и что нужно, чтобы он их пережил.
— У вашего предшественника, Бориса Титова, был «список Титова» — список бизнесменов, которым грозило уголовное преследование в России и за которых он поручался. Будет «список Шохина»?
По «списку Титова» честно скажу, мне эта идея не нравилась с самого начала, потому что трудно заранее получить некую индульгенцию от правоохранительных и следственных органов. Но в целом я думаю, что списки у омбудсмена — будь то Титов или Шохин, должны быть. В виде списка дел, по которым надо активно работать. При этом мы понимаем, что следственные органы не всегда возбуждают дела по собственной инициативе — им “помогают” предприниматели, которым хочется «прихватить» тот или иной актив конкурента, или это могут быть политические амбиции у предпринимателей, из-за которых их начинают более внимательно, через “лупу” рассматривать и находят что-то. Здесь, наверное, не список лондонских «сидельцев» составлять, а тех “сидельцев”, которые находятся в наших следственных изоляторах, изоляторах временного содержания. Пункт первый — насколько это возможно добиваться перевода их под домашний арест или применять другие меры пресечения. Пункт второй — помогать там, где можно, переводить наказания в режим экономических санкций, а не лишения свободы.
Предприниматели всё-таки не самые бестолковые люди в стране. Несмотря на многочисленные кризисы, бизнес показал не только свою жизнестойкость, устойчивость к стрессам, он показал способность к развитию. И надо иметь в виду, что есть право на ошибку. В ряде секторов экономики право на ошибку должно присутствовать. Там, где инновационные высокотехнологичные венчурные проекты реализуются при поддержке государства, у надзорно-контрольных органов возникает вопрос — деньги получили, а где результат? А там не всегда даже при добросовестном подходе получается стопроцентное попадание. Поэтому будем работать case-by-case.
— Вы могли бы назвать конкретные кейсы, по которым бизнес-омбудсмен мог бы сегодня помочь хотя бы с точки зрения применения более гуманных обеспечительных мер?
Для этого достаточно посмотреть мою переписку со следственными органами и с Генпрокуратурой, где мы обращаемся с просьбой смягчить обеспечительные меры, перевести под домашний арест из СИЗО и так далее. Получаем, к сожалению, стандартный ответ: «Можете обратиться в установленном порядке в судебные инстанции». А с их точки зрения характер преступления требует именно такой обеспечительной меры (ареста), и суды их поддерживают. Полномочия омбудсмена в этом вопросе шире с формальной юридической точки зрения, нежели у Президента РСПП. Список такого рода запросов не сложно составить. Там не меньше людей, чем в списке Титова.
— Как вы видите свою работу в части либерализации уголовного законодательства?
Я считаю, что бороться за людей надо. Во-первых, мы боремся за то, чтобы по экономическим составам людей не привлекали к ответственности до суда в форме лишения свободы. Многое уже сделано: арест сейчас используется реже, чем раньше, домашнего ареста стало больше, как обеспечительной меры, но совсем мало залога, почти нет поручительств, недостаточно запретов определенных видов действий или подписки о невыезде. Все-таки арест удобнее для следственных органов.
Во время недавней встречи с президентом я его проинформировал, что в Думе лежит закон о залоге, принятый в первом чтении. Речь идет в нем том, чтобы определить четко привязку залога к какой-то сумме. Мы договорились с Минюстом, с другими правоохранительными органами, что это будет сумма инкриминируемого ущерба, при том понимании, что ущерб, честно говоря, считать еще мы не умеем. Много примеров, когда изымается в казну какой-то актив, следствие его оценивает одним образом, потом при продаже актива на торгах выясняется, что он в разы дешевле. Поэтому было бы лучше привлекать независимые оценочные компании, а это затратно, иногда надо быстро суду принять решение о мере пресечения. Но в любом случае, это лучше, чем трехкратный ущерб, который предлагали некоторые правоохранительные органы.
При этом залог можно использовать вместе с другими обеспечительными мерами, не связанными с лишением свободы (с подпиской о невыезде или поручительством), чтобы была уверенность у следствия и суда, что человек не скроется, «откупившись» залогом.
То же самое касается инициированной президентом несколько лет назад работы по освобождению от уголовной ответственности в случае возмещения ущерба. Есть целый набор составов УК, которые выведены из-под классического уголовного наказания, там чисто экономическое наказание —возмещение ущерба, штраф. Еще есть возможности расширить этот перечень составов, по которым можно не применять уголовное наказание в виде лишения свободы при нетяжких экономических преступлениях.
При этом нужно понимать, что речь не идет о том, чтобы бизнес получал индульгенцию. Экономические преступления могут совершать и граждане. Нас иногда пытаются критиковать за то, что мы предпринимателей выделяем в особую касту, добиваясь для них более либеральных условий по сравнению с гражданами. Я считаю, что надо четко зафиксировать: экономическое преступление лучше наказывать экономическим способом. Причем если наказание существенно, то, извините, но кто-то, может быть, даже предпочтет «посидеть» в местах не столь отдаленных, чем платить серьезные деньги. Так что выбор всегда есть. Но линию на либерализацию уголовного наказания мы будем продолжать.
Есть и чисто предпринимательские вещи. Введена норма в УПК, что по предпринимательским статьям нельзя использовать арест и содержание в СИЗО в качестве меры пресечения. Но складывается неоднозначное понимание что такое предпринимательская деятельность. Поэтому если это руководство коммерческой организацией, ведущей предпринимательскую деятельность, то нельзя использовать арест. Толкование может быть разным, кроме того, к нему можно всегда что-то всегда добавить, иные более тяжелые составы. Хотелось бы здесь добиться однозначного толкования.
Может быть, в УПК надо ввести примеры того, что является, а что не является предпринимательской деятельностью. Также нам хотелось бы, чтобы поправками в КоАП часть наказаний из УК перенести в административный кодекс. Это тоже одно из направлений гуманизации уголовного законодательства и повышения его эффективности.
— В мае был принят закон о десятилетнем сроке давности по оспариванию сделок приватизации. На этом тема закрыта?
Сделки приватизации, осуществлявшиеся с нарушением антикоррупционного законодательства, по-прежнему не подпадают под срок исковой давности. Здесь мы готовы поспорить — несмотря на то, что есть соответствующее решение Конституционного суда. Коррупцию надо доказывать. Это серьезные преступления, которые требуют следственных и оперативно-розыскных мероприятий. Будет доказано — действуйте.
Еще одна тема — нарушение антикоррупционных ограничений. Если депутат или чиновник не все задекларировал, когда перешел на госслужбу, или передал эти активы близким родственникам, а через некоторое время выясняется, что они продолжали управлять своим активом, хотя не должны были этого делать. То здесь тоже надо иметь доказательную базу — использовал ли он свой административный ресурс, чтобы давать преференции своей компании, даже если она записана на родственников?
Кроме того, надо четко определить, кому нельзя передавать активы. Определить круг близких родственников, передача активов которым не считается действием, освобождающим от последующих санкций. Самое интересное: если депутата или чиновника ловят на том, что он был теневым руководителем своей бывшей компании, его можно лишь по недоверию уволить, или лишить мандата то есть серьезного наказания лично нарушители не несут. А актив весь в казну уходит. Мы не за то, чтобы забыть об этих ограничениях и необходимости их соблюдения, а за то, чтобы процедуры четкие установить. Например, установить, что передавать актив можно только в «слепой» траст. Определим, что такое «слепой» траст, к которому не имеет отношения ушедший в политику предприниматель: что это, например, закрытый паевой инвестиционный фонд или личный фонд с независимым управлением. Иначе не же будут предпринимательских талантов на госслужбе. Никто не пойдёт, если любой актив перешедшего на госслужбу или в политику бизнесмена токсичен по определению. Это неправильно. Надо, чтобы люди соблюдали правила игры, которые им известны «на берегу». Это одно из направлений, которым мы будем заниматься.
Конституционный суд, когда постановил, что коррупционное правонарушение не имеет срока давности, он тем не менее дал возможность законодателю установить особые сроки давности. Если за грабеж, убийство и прочие тяжкие преступления срок давности 15 лет, установите хоть 30 лет. Понятно, что коррупция — это серьезное преступление перед обществом. Принцип справедливости нарушается, если кто-то присваивает себе не по закону активы и доходы, принадлежащие всему обществу, делает публичные блага частными. Не только принцип социальной справедливости, но и нормы действующего законодательства. Как сказал президент: «Сроки давности не должны иметь преступления против человечности». Будем исходить из этой нормы.
— Как вы поняли эти слова президента?
Эта формулировка в большей степени имеет отношение к Уголовному кодексу и уголовному законодательству, чем к гражданскому. Мне кажется, это фиксация того, что надо четко определить, во-первых, в чем заключаются публичные интересы и четко зафиксировать, где не может быть сроков давности. Но гражданско-правовые и хозяйственные сделки к ним не относятся. Поэтому я воспринял это так, что президент, как профессиональный юрист, а не только как верховный главнокомандующий, четко дал указание: надо проводить водораздел.
— На ваш взгляд, закон по срокам давности при приватизационных делах будет работать с учетом тех широких исключений, которые сформированы: это и коррупционные дела, и экстремистские дела, и поправка, касающаяся религиозного имущества?
Закон правильный абсолютно. Но один закон радикально не изменит ситуацию, потому что есть и другие способы изъятия активов. Еще вопрос — может ли государство эффективно управлять изъятыми активами. Не окажутся ли они обесцененными в результате того неэффективного управления, или в силу того, объем будет таким, что будет трудно найти достойных временных управляющих. И в итоге может оказаться, что эффективность управления государственной собственностью понизится — чего нельзя допустить. Кто-то должен нести ответственность за это. Мы тоже будем присматривать, как управляются те активы, которые переходят государству.
— Правительство ведет активную работу по обелению экономики. Налоговая нагрузка не снижается. Растут и доначисления налоговые в отношении крупного бизнеса. Как оцените взаимодействие с налоговыми органами? Есть ли болевые точки, которые в первую очередь требуют решения?
План обеления российской экономики не является открытым документом, поэтому те, кого «обеляют», узнают об этом по факту. У нас хорошие отношения с Федеральной налоговой службой. Диалог есть, процедуры и площадки взаимодействия есть. Но, учитывая ту активность и даже жесткость, с которой сейчас правительство ведет работу по недопущению уклонения от уплаты налогов, борьбу с дроблением важно не допустить перегибов. Потребуются и корректировки. Классический пример — пресловутые пороги по уплате НДС. Когда год назад три бизнес-объединения — РСПП, ТПП РФ, и «Опора России» — обратились в правительство и в Думу с предложением не снижать радикально эти пороги с 60 до 10 миллионов рублей, правительство и Дума пошли навстречу и установили более плавный переход — 20-15-10 на три года. Мы предупреждали, что этот переходный механизм может оказаться недостаточным, и что все-таки может произойти частичное закрытие бизнеса, и что лучше было бы остановиться на 20 миллионах на ближайшие пару лет.
Конечно, с дроблением бизнеса ради минимизации налоговой нагрузки надо. Ведь прирост на несколько миллионов человек самозанятых в начале года — это, в принципе, результат дробления, уход из-под уплаты НДС. В итоге первые четыре месяца этого года — снижение поступлений налогов от МСП. Стало быть, борьба за обеление и выход из тени имеет разумные пределы. Надо действительно аккуратно идти: “Сделали шаг, помониторили, посмотрели, что не так”. При том понимании, что ФНС многое видит из того, что раньше не было видно. Они сейчас могут смотреть, регистрируются ли новые ИП, ООО ближайшими родственниками. Важно, чтобы жесткость налогового администрирования не сопровождалась сужением налоговой базы.
Минфин это понимает: стал предлагать, например, какие-то отсрочки по уплате НДС в сфере услуг. Потому что пошло физическое сокращение количества организаций МСП, особенно в сфере услуг и так далее.
— Как вы видите работу по обелению на рынке труда в контексте найма самозанятых, борьбы с подменой трудовых отношений гражданско-правовыми, платформенной занятости?
Одно из направлений правительственного плана обеления — попытка “пристегнуть” к закону о повышении гибкости рынка труда поправки, которые тянули на самостоятельный закон, о дополнительных критериях трудовых отношений. Речь шла о том, что бы просто узаконить постановление Верховного суда 2018 года. На самом деле там появлялись дополнительные формулировки: пять дополнительных критериев трудовых отношений, любой из которых давал основание переквалифицировать гражданско-правовой договор в трудовой. Самозанятые у нас работают по гражданско-правовым договорам, а переквалификация их в трудовые ведет к резкому увеличению платежей – вместо 6%, как самозанятые, работающие на юрлицо, они повышаются минимум до 43% (13% НДФЛ плюс 30% страховых взносов. – РБК).
Но мы сказали и правительству, и Госдуме: давайте подождем чуть-чуть и осенью рассмотрим. Надо посмотреть, что такое платформенная экономика – когда один и тот же работник работает на несколько агрегаторов и цифровых платформ. Часто многие там работают, на тех-же маркетплейсах, необязательно прикрываясь гражданско-правовым договором. Сегодня работает на Ozon, завтра на Яндексе, послезавтра на Wildberries и так далее. И если мы трудовые отношения будем оформлять — это трудовой договор с заключением, расторжением, с процедурой и трудовым распорядком, с защищенными правами, безусловно. А самозанятые за социальные гарантии явно недоплачивают, отсюда и желание перевести их на трудовой договор. Но, с другой стороны, у нас до 2028 года идет эксперимент по самозанятости.
Давайте определимся, что у нас после 2028 года — институт самозанятых сохранится? Ведь это была часть программы обеления экономики в 2018 году, когда руководитель ФНС (тогда это был Михаил Мишустин) запустил этот проект. Кстати, он сейчас является главным защитником самозанятых как института. Что не значит, конечно, что мы не должны думать о том, как реформировать этот институт — даже не с точки зрения гражданско-правовых или трудовых отношений, а с точки зрения уровня налогов и страховых платежей. Сегодня есть режим ИП — 6 или 15% уплаты в зависимости от того, с доходов это или с разницы доходов и расходов; есть режим самозанятости — 4–6% в зависимости от того, кто заказчик.
Давайте подумаем: может, эти институты не то чтобы их уравнять, конечно, но понять их перспективы и установить какие-то механизмы социальных платежей, которые не «убьют» всю эту личную деловую инициативу и фрилансерство как таковое. Платформенная экономика — это гибридная занятость, это фриланс. Прогноз такой, что в ближайшее время 80% рынка труда будут фрилансеры, которые будут продавать себя нескольким работодателям и заказчикам. Поэтому разумнее было бы эти инициативы по дополнительным признакам трудовых отношений увязать с судьбой самозанятых, а не с судьбой гражданско-правовых отношений.
По ГПХ работают и те, кто платит все налоги. Если договор ГПХ заключает тот, у кого нет особого статуса, — он платит все налоги. Если мы самозанятого на какой-то проект берем или ИП, они платят по ставкам в рамках спецрежимов. Главное, условно говоря, не брать самозанятых на full-time и на период работы больше четырёх месяцев. Потому что тогда это будет подмена полная.
— Вы, как бизнес-омбудсмен, интересы иностранного бизнеса, остающегося в России, будете наравне с российским бизнесом защищать?
У нас в РСПП тоже года с 2008-го функционирует Международный совет по сотрудничеству и инвестициям. В апреле мы собирались и обсуждали проблемы, связанные с присутствием иностранных компаний в России. Иностранные компании хотели бы, чтобы к ним было равное отношение, поскольку они остались, четыре года работают в России, и им не хотелось бы оказаться в списке тех активов, которые будут переданы во временное управление государству или другим компаниям. Они хотят знать правила игры — хотели бы, чтобы были критерии добросовестности присутствия — что мы приветствуем.
Понятно, что государство в сложных условиях имеет право в стратегических отраслях смотреть на присутствие иностранных компаний с учетом национальных интересов, интересов безопасности. Но тем не менее, если иностранные компании добросовестно работают, соблюдают все установленные правила игры, если их материнские компании не используют дивиденды от российских «дочек» для целей, противоречащих интересам национальной безопасности, тогда действительно должно быть равное отношение к ним.
В равной степени, безусловно, мы вправе рассчитывать на какое-то зеркальное отношение на «той стороне». Хотя понимаем, что не так много у нас осталось в недружественных странах производственных или иных активов.
— Если в перспективе будет происходить возвращение иностранных компаний, на что вы как бизнес-омбудсмен будете обращать внимание?
Когда мы говорим о теме возвращения иностранных компаний из недружественных стран, то не хотелось бы чтобы возвращающаяся компания, которая не скомпрометировала себя за эти четыре года сталкивалась с проблемами только по критерию страны происхождения. Нам важна конкуренция. В том числе, между иностранными компаниями из разных стран. Конкуренция добросовестная, на благо технологического прогресса и улучшения жизни людей.